Ян_Валентинович (ja_va) wrote,
Ян_Валентинович
ja_va

Categories:

В круге первом

Приятель, которого знаю более 30 лет, предложил недавно перечислить разные словечки, которые были популярны у нас, ленинградской молодежи, в середине 80-х. Но вот в чем дело – вдруг поймал себя на том, что, на самом деле, весь этот период, как и всю эту терминологию, мне не очень хочется вспоминать. Конечно, это была наша юность. Но есть какая-то извращенность в ее составляющих - в том, например, что одновременно существовал культ Запада, и рядом с этим, со стороны, присутствовало его формальное общественное осуждение.

Тогда ходил анекдот:

Идет мужик по улице и гудит:
- Ууу - уу - жж- ггг- ыыы- уууу
- Ты чего гудишь? – спрашивает его прохожий
- Да вот, понимаешь, братан, глушу в себе Голос Америки…

Мы, конечно, «Голос Америки» в себе не глушили. Для нас это был своеобразный бунт, но бунт не искренний, надрывный, лишенный содержания. Мы не хотели «как все», но мы и не могли понять, чем же «не как все» на самом деле лучше?

Было очевидно, что тупые рыла в Политбюро и их угрюмая жвачка из слов – это гадость, с которой не хотелось иметь ничего общего. Было очевидно, что жизнь, полная запретов и ограничений – это плохо. Но какова была ей альтернатива? Где было искать тот дискурс, те понятия, те идеалы, которые могли бы заменить ветхие идеалы коммунистической болтологии? В «Голосе Америки»? В чем-то попроще?

И вот здесь и начинались проблемы. Идеалов не было, были тусовки, флэты, найки, такехи и пурукуми; были Новая Волна и странные тексты Гребенщикова, в которых мы искали затаенный смысл, а впрочем – и не искали даже, а просто хотели, чтобы было нечто, непохожее на серую повседневность, банальность, и заунывные мотивы официозных групп а-ля Песняры.

Бездуховность сама по себе становилась духовностью. Она замещала собой пустоту, и тогда «сделать бабки» и «кинуть лоха» превращалось в доблесть, а мерилом успехов оказывались новые джинсы и лейбл «Мейд ин».

Это было неприятно. Но это же и влекло, потому, что ничего другого не было. Хотелось порвать этот круг, но круг не разрывался. Где-то там, за «бугром» существовал недоступный Запад, источник всех благоденствий, откуда и гундосил сквозь вой глушилок таинственный «Голос Америки», и для полного разрыва круга необходимо было его увидеть, понять, пронести через себя, принять или отторгнуть, и ничто меньшее не могло нас удовлетворить, не могло создать условий необходимого катарсиса.

И вот мы бесконечно шлялись из Климата в Гастрит, от Маяка к Сайгону; нас задерживала милиция, отчитывали классные руководители; с высоких трибун и экранов телевизора на нас сыпалось порицание, а круг не размыкался, он становился все уже, все теснее, он включал в себя все это, и еще многое, чего мы все так же не понимали и не могли понять, он сжимался, как петля на шее, и угрожал в любую минуту нас удушить, уничтожить, завалить лагерным пеплом.

И вдруг круг лопнул. Из ничего, их пустой бессмысленности трибун возник необходимый катарсис, суливший избавление, дававший надежду на возникновение нового – новых идеалов, новых понятий, новых слов. И слова эти не заставили себя ждать – «гласность», «перестройка», «новое мышление», социализм «с человеческим лицом»; а за ними и еще другие, более жесткие, колючие – «коопы», «биржа», «ваучеры», «бандиты», «смотровые», «пробитые»…

Но и эти, новые, слова оказались пустотой, обманом. За ними точно так же не было смысла, не было содержания. Впрочем, его никто уже и не искал. Мы двигались по инерции, в том же направлении, описывая маршрут по периметру не существующего более круга, и нас уносило туда же – на Запад, исходя из неизбежной логики несбывшейся мечты, которая требовала удовлетворения. И так мы и ушли.

А теперь все иначе. Я сижу у экрана компьютера, и вижу эти знаки, эти слова, эти давно забытые символы исчезнувшей эпохи, и это не вызывает во мне ничего, кроме едва заметной тошноты; кроме ощущения бессмысленности и бесполезности. Круг окончательно разорван; все встало на свои места. Но вместе с тем пришло осознание простого факта: этот круг включал в себя, и обозначал собой понятие моей юности. А теперь и ее больше нет; она так же разорвана, она так же отожжена, и самое страшное, самое ужасное, самое извращенное для меня заключается в том, что само воспоминание о ней сегодня мне оказывается слегка неприятно. Ever so slightly, как говорят англичане. Что в нем, в этом воспоминании, заключена какая-то червоточинка, червячок. Какое-то темное пятнышко.

Но в то же время я отчетливо осознаю, какая это неотъемлемая часть того, что я есть. Как это определяет меня, в том числе и сегодня, сейчас; как это влияет на мои поступки, на мои мысли, на мои чувства. Как это проявляет себя в словах, в других словах, в том, как эти слова для меня звучат, как они мною воспринимаются, как и что эти слова означают. И вот, откуда-то из глубины веков встают все эти «Климаты» и «Лейблы», и я не могу уже без них, как не могу больше и с ними. Как тезис и антитезис, они становятся моим синтезом, тем, что я есть, и без чего меня быть не может.

И тогда мне становится ясно, что, наверное, это действительно трагедия – жить в эпоху перемен. Тем более, таких перемен.
Tags: speak_memory, СССР, история, я
Subscribe

  • Обед в колледже

    Давно не помещал ничего из нашей жизни Оксфордской. Ну, вот вчера сходили на обед в колледже Одри, Green Templeton. Несколько фотографий…

  • Johnny Rotten

    Вчера у нас в Оксфорде проходила "творческая встреча" с бывшим солистом группы Секс Пистолс (Sex Pistols) Джоном Лайдоном (John Lydon, он же Johnny…

  • Оксфорд сегодня

    Удивительно хороший осенний день. Тепло, солнечно. Прошлись с Одри по городу, сделали несколько фото Смотреть дальше Лодочные соревнования между…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 4 comments